Откройте ворота настежь мы едва знакомы

Дмитрий Васильевич Григорович, Антон-Горемыка – читать онлайн полностью – ЛитРес, страница 4

1)Откройте ворота настежь. 2)Мы едва знакомы. 3)Какие фильмы ты видел за последнее время? 4)Я понял свою ошибку слишком поздно. 5)Широко. Hard – упорно, усердно Hardly – едва, с трудом. Late – поздно Lately . Express the same in English. Откройте ворота настежь. Мы едва знакомы. откройте ворота настежь. 2. Мы едва знакомы. 3. Какие фильмы ты видел за последнее время? 4. понял свою ошибку слишком поздно. 5. Широко.

Куды я пойду теперь?. Братцы, если в вас душа есть, отдайте мне мою лошаденку… куды она вам?. Ребятишки, вишь, у меня махонькие… пропадем мы без нее совсем… братцы, в Христа вы не веруете!. Ничто не совершается так внезапно и быстро, как переходы внутренних движений в простом народе: Почти все присутствующие, принявшие было горе Антона со смехом, теперь вдруг как бы сообща приняли в нем живейшее участие; нашлись даже такие, которые кинулись к хозяину с зардевшими, как кумач, щеками, со сверкающими глазами и сжатыми кулаками.

Толстоватый ярославец горячился пуще. Нешто у тие постоялый двор, чтобы лошадей уводили?. Мотри, не на таковского наскочил!. Нешто вы на то дворы держите? Этак у всех нас, пожалуй, уведут лошадей, а ты небось останешься без ответа. Нешто у меня здесь мало всякого народу перебывает! Так мне всех и знать… я его впервинку и в глаза-то вижу… да что вы его, братцы, слушаете?

Может, лошадь-то у него крадена была… вы бы наперед эвто-то разведали. А у кого они спросят? У тебя денег нету? Ты, видно, надуть меня хотел… Братцы! Вот вы за него стояли, меня еще тазать [5] зачали было… вишь он какой! Чем погрешился я перед тобою? Да я сам пойду в суд, сам потащу тебя к городничему; мне и приказные-то все люди знакомые и становой!. Но хозяин и слышать не хотел; сколько ни говорили ему, сколько ни увещевал его толстоватый ярославец, принимавший, по-видимому, несчастие Антона к сердцу, он стоял на одном.

Авось теперь перемена будет: Знамо, тот, молодяк, во всем его слушался; подучал его, парня-то, всему недоброму… Я сама и речи-то его не однова слушала… тьфу! Пропадай он совсем, беспутный… Рада до смерти: Но как бы там ни было, был ли всему виной Захар или другой кто, только тетушке Анне много раз еще после того привелось утешать молоденькую сноху. К счастию еще, случалось всегда так, что старик ничего не замечал. В противном случае, конечно, не обошлось бы без шуму и крику; чего доброго, Гришке довелось бы, может статься, испытать, все ли еще крепки были кулаки у Глеба Савиныча; Дуне, в свой черед, пришлось бы тогда пролить еще больше слез.

Но Глеб, занятый с раннего утра до позднего вечера своими вершами и лодками время рабочее проходило, и надо было поторопиться зашибить лишнюю копейкуне обращал никакого внимания на житье-бытье молодых. Старик глядел меньше на лицо, чем на руки.

Приходил он домой в обед или ужин и всякий раз заставал Дуню в хлопотах по хозяйству: Он оставался очень доволен снохою. Со дня поступления ее в дом никто не слыхал от нее противного слова; несмотря на теперешнее трудное положение свое, она не только не отказывалась от дела, но даже сама добровольно хлопотала от зари до зари.

Нежная, истинно материнская заботливость, которую обнаруживала тетушка Анна к горшкам своим, встретила в Дуне опасную соперницу. К этому, не мешает заметить, способствовал теперь отчасти сам Гришка: Наступившая зима подействовала еще благодетельнее на отношения молодых.

И то сказать надо: Видно, надоело Гришке кипятиться попусту: Страшные морозы, сковавшие Оку ледяною корою, пригвоздили к лавке старого рыбака; ничто уже не мешало ему теперь обратить частичку внимания на жену, на житье-бытье молодых, на хозяйство. Просиживая день-деньской в избе, Глеб окончательно вывел самое выгодное мнение о снохе.

Каббалист (4) | МЕЖДУНАРОДНАЯ АКАДЕМИЯ КАББАЛЫ | М. ЛАЙТМАН

Добрые слова соседа заметно веселили преклонного старичка. Впрочем, в последнее время все были как-то довольны и веселы. Но веселье и довольство овладели всеми еще в большей мере, когда к исходу зимы в доме рыбака неожиданно появилась у печки люлька и вслед за тем послышались детские крики. Тут уже седые брови Глеба как словно совсем расправились, а белая голова дедушки Кондратия заходила еще пуще прежнего из стороны в сторону; но уже не от забот и печали заходила она таким образом, а с радости.

О тетушке Анне и самой Дуне говорить нечего!. Самые любимые горшки, самые избранные корчаги остались на время в забвении!. Даже Гришка — и тот стал весело, самодовольно потряхивать волосами. Вместе с этим слабым детским криком как словно какой-то животворный луч солнца глянул неожиданно в темную, закоптелую избу старого рыбака, осветил все лица, все углы, стены и даже проник в самую душу обывателей; казалось, ангел-хранитель новорожденного младенца осенил крылом своим дом Глеба, площадку, даже самые лодки, полузанесенные снегом, и дальнюю, подернутую туманом окрестность.

Давно уже прошла капель с кровель, прошел лед по Оке, уже прилетели скворцы и жаворонки, когда Дуня вышла в первый раз за ворота. Был чудесный, теплый день только что начинающейся весны. Не знаю, воздух ли подействовал так благодатно на Дуню, или душа ее была совершенно довольна мудреного нет: Гришка обращался с ней совсем почти ласковоили, наконец, роды поправили ее, как это часто случается, но она казалась на вид еще бодрее, веселее и красивее, чем когда была в девках.

А между тем на каждом плече ее было по коромыслу и на каждом коромысле висела немалая тяжесть рубах и всякого другого тряпья; немало также предстояло ей забот: Она весело спустилась, однако ж, к концу площадки — туда, где за большими камнями шумел ручей, впадающий в Оку, и так же весело принялась за.

Уже час постукивала она вальком, когда услышала за спиною чьи-то приближающиеся шаги. Нимало не сомневаясь, что шаги эти принадлежали тетушке Анне, которая спешила, вероятно, сообщить о крайней необходимости дать как можно скорее груди ребенку заботливость старушки в деле кормления кого бы то ни было составляла, как известно, одно из самых главных свойств ее нраваДуня поспешила положить на камень белье и валек и подняла голову.

Лев Разумовский. Дети блокады

Перед ней стоял Захар. XXI Продолжение предыдущего Захар далеко уже не казался теперь тем щеголем, каким видели его на комаревской ярмарке и потом у Глеба. Одежда на нем была, однако ж, все та же, но потому-то самому, может статься, и была она так неказиста, что целых пять-шесть месяцев кряду находилась бессменно на плечах. Широкие синие шаровары из крашенины, засученные до половины икры с целью предохранить их от грязи, но вернее, чтобы скрыть лохмотья, которыми украшались они внизу, как бахромою, значительно побелели, местами даже расползались.

Оставались одна только ситцевая розовая рубашка и картуз; да и те сохраняли такие сокрушительные следы дождей, пыли и времени, смотрели так жалко, что наносили решительное поражение внешнему достоинству сельского франта.

Даже лицо его как будто износилось заодно с картузом и рубашкой; оно, конечно, могло бы точно так же пленять серпуховских мещанок и фабричных девок, но не отличалось уже прежней полнотой и румянцем. Видно было, что Захар с того времени, как простился с Глебом, питался не одними калачами да сайками.

Наречия (Adverbs)

За плечами его болталась на конце палки баранья шубенка такого отчаянного вида, как словно часа два сряду стреляли в нее пулями.

Невредимою осталась одна гармония, да и то потому, я думаю, что материалы, ее составлявшие, состояли большею частию из меди и дерева. Со всем тем Захар все-таки глядел с прежнею наглостью и самоуверенностью, не думал унывать или падать духом. В ястребиных глазах его было даже что-то презрительно-насмешливое, когда случайно обращались они на прорехи рубашки. С таким видом приблизился он к хозяйке приемыша. Он подошел, однако ж, не вдруг: Глаза его между тем любопытно следили за каждым движением молоденькой, хорошенькой бабенки; они поочередно перебегали от полуобнаженной груди, которую позволяло различать сбоку наклоненное положение женщины, к полным белым рукам, открытым выше локтя, и обнаженным ногам, стоявшим в ручье и подрумяненным брызгами холодной воды.

Нельзя сказать утвердительно, какое впечатление произвел на Захара этот осмотр; он казался сначала как будто удивленным.

SOLOMAT1

В бытность свою у Глеба он не удостоивал почти вниманием хозяйку Гришки: Надо полагать, однако ж, что на этот раз Захар отказывался от прежнего мнения, и впечатление, произведенное на него молодой женщиной, относилось к ее чести. Он даже подмигнул с каким-то особенным лукавством левым глазом и, сделав выразительный знак бровями, пошел прямо к Дуне, не переставая охорашиваться.

Как вы, Авдотья Кондратьевна, живете-можете? Мало-помалу, с внутренним довольством, из памяти ее изгладились слова тещи, которая уверяла всегда, что Захар был главным виновником первых ее горестей; она совсем почти забыла бывшего товарища мужа. Как словно и не узнала меня!. А я так вот взглянул только в эвту сторону, нарочно с дороги свернул… Уж вот тебя так мудрено признать — ей-богу, правда!. Вишь, как потолстела… Как есть коломенская купчиха; распрекрасные стали!.

Только бы и смотрел на тебя… Эх! Дуня ничего не отвечала: Захар приостановился, поглядел ей вслед и знаменательно подмигнул глазом; во все время, как подымался он за нею по площадке, губы его сохраняли насмешливую улыбку — улыбку самонадеянного человека, претерпевшего легкую неудачу.

Ястребиные глаза его сильнейшим образом противоречили, однако ж, выражению губ: Вступив под ворота, Захар тотчас же оставил свое преследование и прямо пошел к Глебу и Гришке, которые работали под навесом. Стало быть, приятель-то худо расчелся? В себе перемены не вижу, все как быть должон! Вот что я говорю. Нарочно не взял хорошей одежды: Глеб действительно нуждался в работнике; еще за две недели перед этим наведывался он в Комарево и просил прислать ему батрака, если такой найдется, просил прислать в наискорейшем времени.

Появление Захара избавляло Глеба от лишних хлопот. Другого наймешь, каков еще будет! Эти прорехи служили основою многим соображениям в голове хитрого старика.

Догадки старика были верны во всех отношениях. Захару приходилось хоть в петлю лезть; несмотря на знаки Гришки, которые поясняли ему, что работник нужен, он решился не запрашивать большой цены, опасаясь, чтобы старик, чего доброго, не отказал взять.

Коли наниматься пришел, можно… Пойдем в избу: Результатом переговора было то, что Захар нанялся до осени, помесячно, у прежнего своего хозяина, Глеба Савинова.

Вот, Дунюшка, погляди, коли опять не завертит Гришку. Помяни мое слово, коли опять не свертит, окаянный, парня-то… Словно приворожил его к себе… Чай, смотри уж теперь где ни на есть шушукаются: То-то вот, болезная, не надыть бы его в дом пущать!

Поди-ка скажи ему, сунься-ка — с чем пришла, с тем и уйдешь; ничегохонько-то он в толк не возьмет… Такой уж, видно, человек на свете уродился! Скажи ему, хуже еще упрется; ину пору сам видит: И с чего это польстился так на Захара на этого? Сам ведь, касатка, на него жалился: Вот хошь бы намедни говорю это ему: Больше, думаю, и польстился на Захара, нанял его — мало денег запросил… Того, может статься, не ведает: Не видишь его, помянешь только — и тут нагрешишь!

Догадки тетушки Анны не замедлили оправдаться. Прошло всего несколько дней после прихода Захара, а Дуня успела уже заметить в своем муже значительную перемену. Спустя месяц какой-нибудь Гришка окончательно не тем стал, чем был до появления товарища.

Он не переставал хвастать перед женою; говорил, что плевать теперь хочет на старика, в грош его не ставит и не боится настолько — при этом он показывал кончик прута или соломки и отплевывал обыкновенно точь-в-точь, как делал Захар; говорил, что сам стал себе хозяин, сам обзавелся семьею, сам над собой властен, никого не уважит, и покажи ему только вид какой, только его и знали: Захар и то говорил, что такую ловкую бабенку, как Дуня, с радостью примут на любой фабрике, что сам Захар похлопочет об этом; что ж касается до Гришки, и толковать нечего!

Только свистни они с Захаром, все фабрики настежь, выбирай из любка-любую! Когда Дуня останавливала его, он начинал браниться, заставлял ее молчать или, что еще хуже, начинал трунить над нею в присутствии Захара, называл ее просто дурой, часто даже сам вызывал Захара посмеяться над нею. Дружба приемыша с работником упрочивалась каждый день. Захар, по-видимому, сложил перед Гришкой величавое свое достоинство: